Весенние мелодии. Фантазия
сли б вы не приехали, не вызвали его, все бы только на вечерней поверке обнаружилось. Время выиграть хотели, гады, следы заметали. Круговая порука же тут, товарищ майор. Как волки они здесь.
— Михайлова это работа, Крестный. Не впрямую, но... — шепнул Халилов, когда они остались вдвоем в коридоре. — Бриллиант Гоша сейчас в Можайском СИЗО сидит, банда его в Волоколамске — их специально по разным точкам разбросали, но... Голову даю на отсечение — это он Акуле не простил наезда в поезде. Моего «Лжедмитрия» ему не простил, потому что был уверен, что в поезде стволом ему угрожал и матом крыл Акула. Что Акула здесь сидел, до него слушок дошел, ну Бриллиант и... Ч черт! Тюрьма как озеро, Крестный. Бросишь камень — круги далеко разойдутся, очень далеко. Среди этих шестидесяти, что сидели в камере, есть один, а вернее, двое трое, которым Акулу просто напросто заказали из Можайска. Телеграф тут местный камерный, как часы, зараза, работает. И вот что, Крестный, скажи этому лопуху надзирателю, местной охранке всей скажи: искать убийц надо в первую очередь среди этапников. Сегодня среда, этапирование в четверг, то есть завтра. Если не будет достаточных улик, а их за такой короткий срок никто суду и не представит, все этапники — они же теперь за судом числятся — из этой камеры должны будут отправиться на зону.
А там концы ищи свищи.
Колосов навел справки у начальника изолятора. Оказывается, этапированию из шестнадцатой камеры подлежало почти две трети заключенных — сорок семь человек.
Изолятор гудел как растревоженный улей. Весть об убийстве неизвестно каким способом — видно, и вправду беспроволочный катушечный камерный телеграф работал безотказно — распространилась по всему блоку с молниеносной быстротой.
— Теперь хлебать нам не расхлебать, Никит, — мрачно пророчествовал Халилов, созерцая из зарешеченного окна монастырские ворота, где среди колючей проволоки еще сохранились остатки лепного императорского вензеля с буквой Е — Елизавета. — А ты говорил, действуем строго в рамках ОРД! Какой тут тебе закон? Тут стихия, болото вонючее.
Тюрьма баланда, и эх, насмотрелся и я в свое время. Взять бы автомат, да и... Застряли теперь мы тут, считай, на все выходные. Или я стал старый, невезучий, или — ты, Никит, а?
Что то мы с тобой, когда в связке в одной, все опаздываем.
Ехали свидетеля по делу долбить, а свидетеля под самым нашим носом, как крысу, придушили. Ошибки в привычку начинают входить, а это... — Ренат помолчал, а потом закончил глухо:
— Ежели и вправду Бриллиант с Акулой посчитался, в чем я лично не сомневаюсь, считай, на моей совести этот несчастный доходяга, Никит. Я виноват. И точка. Вот чего я не учел совсем: Михайлов — калач тертый и мстительный. И никому просто так на себя голос повышать не позволит, а тем более пугать, на пушку брать. Аккуратненько по всем своим должкам платит. И делает это всегда чужими руками. Хоть с местью и не особенно торопится.
Ре
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51
Золотые слова:
Голос совести и вера в будущее не позволяют подлинному писателю прожить на земле, как пустоцвет, и не передать людям с полной щедростью всего огромного разнообразия мыслей и чувств, наполняющих его самого.
// Паустовский К. Г.
|
