Весенние мелодии. Фантазия
н тебя убьет, Степка. — В тот миг Кате очень хотелось верить, что Кравченко, когда вернется, будет как рыцарь биться за нее с этим...
— Рохля он. Хоть и профи. Лентяй. Сила есть — духа нет.
Настоящего духа нет, выродился дух, скукожился... Такому, Катюша, бездуховному, шею проще чем быку свернуть...
Катя замерла.
— Вырожденец он, твой Вадичка, все вы вырожденцы, — Базаров тяжело дышал, словно плыл, борясь с океанскими волнами. — Жертвенного духа нет в вас, того, что делает человека человеком, мужчину мужчиной... Сгниете вы, никто про вас и не вспомнит. Ни сказок про вас не расскажут.. Ни песен... А я вот за вас жизнь отдам За тебя, за Лизку, за Димку, даже за Вадьку твоего... Потому что я готов... Дух мой — во мне... Сиди, кому сказал! Разве не знаешь, что нам порой нельзя отказывать? Не то возьмем сами, что нам причитается по праву... Заставим дарить то, что нам нужно, и так, как нам нужно... Потому что нам.., мне.., за мою готовность, за мою радость жертвы.., за то, что я смерти в лицо смотрю без страха, это уже подарено богом. Богом, понимаешь, я беру свое и по праву...
— Отпусти меня! Что за бред ты несешь? Зачем мне от тебя жертвы! — Катя вырывалась из его объятий все слабее и слабее. Она ощущала себя в полной его власти. И несмотря на то, что в ее душе были и гнев, и гадливость, и обида, и страх, и унижение, это ощущение его близости, его силы и одновременно его слабости, потому что он задыхался на ее плече от страсти, это не было уже так отвратительно, так... Барьеры ломались. Его тело, его руки, его губы, его голос, стук его сердца подчиняли. И он понял, что она чувствует. Бережно, очень бережно, развернул к себе. Взгляд его был каким то уплывающим, ускользающим, словно он ощупывал ее лицо...
— Вот видишь, — прошептал он, — как у нас все славно может получиться . Сейчас приедем — туфельки с тебя сниму, как раб с принцессы... Ноги буду целовать. На руках носить. Ты только не спорь со мной... Лизка всегда мной довольна бывает потом, хоть и скандалит так же вот сначала...
Не подчиняется... Дуреха, не понимает... Как я ее любить хочу, как люблю... Раньше все ночи не спал, лежал, смотрел, как она хороша...когда делает все как надо, не спорит, подчиняется . Извращением меня не называет, жалеет, — он уткнулся лицом Кате в грудь. — Грязный я, да? Это сажа, ничего, отмою сейчас... Запачкаю тебя... Ну, не бойся. — Он крепко обнял ее, целуя туда, куда прежде бил ребром ладони — в шею. — Боль причинил? Ну, прости...
— Степа, пожалуйста.., не надо , ради бога не надо. Это нечестно так поступать... Это же ужасно просто, — Катя закрыла глаза. Он не держал ее, а она уже не вырывалась. Чувствовала себя гусеницей, которую вот вот должны перекусить пополам его зубы.
Джип миновал кирпичный развалившийся забор. В свете фар мелькнул темный фасад бывшей базы отдыха. Степан выпрыгнул из машины. Бережно высадил Катю. Она не вырывалась из его объятий.
— Ночь сегодня
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51
Золотые слова:
Голос совести и вера в будущее не позволяют подлинному писателю прожить на земле, как пустоцвет, и не передать людям с полной щедростью всего огромного разнообразия мыслей и чувств, наполняющих его самого.
// Паустовский К. Г.
|
