В. Г. Короленко
ации.
Возле него хлопотали врач и сестра из ЦКБ: мерили давление, кололи какие то уколы. Даже с домработницей уже беседовали ретивые коллеги, снимали показания. И мешать им всем Колосов не хотел. Что ж, люди опытные, сами разберутся, что к чему. Проходя мимо темной гостиной, он внезапно услыхал чьи то сдавленные рыдания. Включил свет и...
На полу возле старого кожаного дивана на медвежьей шкуре ничком лежал мальчишка в белых джинсах и модном оранжевом свитере. Плечи его тряслись. Скорее всего это был самый младший сын погибшего. И про него в суматохе все забыли. Колосов пересек гостиную, сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Из медвежьей шкуры вылетела сонная потревоженная моль. Закружилась возле самой яркой лампы.
Возле ножки дивана валялся плеер. Корпус его треснул. То ли грохнули им об стену, то ли раздавили каблуком. Колосов извлек кассету: «Ruby rap», «Mangalores» — музыка к «Пятому элементу».
— Отца сейчас увезут. Проститься не хочешь? — спросил он тихо. Молчание. Рыдания, всхлипы.
— А где мама? В отъезде?
— Ум мерла а...
Начало беседы никудышное. Колосов вздохнул.
— Тебе сколько?
— В восемнадцать. — Мальчишка — не такой уж он оказался и юнец — плотнее вжался лицом в пыльный мех.
— А я с пятнадцати один остался. Мать с отцом в катастрофе погибли. Ехали на машине с курорта из Гагры и на горной дороге... Меня дед вырастил.
— Мой д дед ум мер...
— Я слышал, — Колосов снова вздохнул. — И видел. По телевизору. Деда твоего вся страна знала. Я фильмы его еще в школе в «Повторном» смотрел. Тебя не Кириллом зовут, не в честь его, нет?
— Ив ваном, — на Колосова глянуло распухшее от слез лицо. — Вы кто?
Никита снова, в который уж раз, представился.
— Убийств? — Парень приподнялся на локтях. — Почему убийств?
— Работа такая. Хреновая. — Колосов протянул кассету. — Держи. Целая вроде.
— К черту! — Иван снова уткнулся в мех. — Оставьте меня.
— Чья это бритва была, Иван? — спросил Никита, словно и не слыша последней его фразы. — Отца? Твоих братьев?
Дяди?
— Б барахло... Навезли б барахла, — мальчишка заикался от рыданий.
— Так чья же все таки?
— Ничья. Валялась в ванной. Б барахло проклятое...
— А кто чаще всех ею пользовался?
— Димка. Он вечно свою морду полирует.
— А ты брал ее в руки?
— У меня своя есть.
— Ты чем вообще занимаешься? Учишься где нибудь? — Колосов задавал вопросы словно в «дартс» играл: стрелочка туда, стрелочка сюда. До яблочка далеко еще, однако к цели помаленьку продвигаемся. Истерика у парня вроде заканчивается, надо этим пользоваться.
— Я.., у нас студия музыкальная.., звукозаписи.
— Ты рокер, что ли, или как это там у вас зовется?
— Я имиджмейкер.
— Надо же. Здорово. И чей же имидж ты создаешь?
— Нашей группы. «А
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52
Золотые слова:
Голос совести и вера в будущее не позволяют подлинному писателю прожить на земле, как пустоцвет, и не передать людям с полной щедростью всего огромного разнообразия мыслей и чувств, наполняющих его самого.
// Паустовский К. Г.
|
