Анонимам и псевдонимам
з за заборов, из за углов недостроенных домов. В основном женщины и дети. Мещерский вытащил мальчишку из машины и понес к воротам, постучал.
Прошло минуты две, калитка распахнулась, выскочили две молодые цыганки. Затараторили с мальчишкой на своем языке: видимо, он рассказывал впечатления. Затем он вывернулся из рук Мещерского, оперся на цыганок и на одной ноге заскакал к дому. Калитка захлопнулась. Мещерский повернул было к машине.
— Дэвушка, маладой человек, погодите, — из за забора раздался раскатистый бас. — Падаждите, пажалста.
Снова словно сезам открылся — на пороге возник высокий благообразный старик цыган в наброшенной на плечи жилетке, подбитой серым каракулем.
— Зайдите в дом, пажалста. Будьте гостями, — пророкотал он подобно майскому грому.
— Извините, мы не можем, торопимся. — Мещерский вежливо начал отказываться. — Мальчик, кажется, просто ногу подвернул, это заживет. Нам ехать надо, извините.
— Минуту падаждите, сестра сейчас спустится. Вон уже спускается, — настаивал цыган.
И тут появилась... Катя еще никогда не видела таких чудовищно толстых женщин. Толстуха едва пролезала в калитку.
Одета она была во все черное. Лицо ее, цыганское, смуглое, покрытое сеткой мелких морщин, как показалось Кате, хранило следы былой красоты: яркие черные глаза под тяжелыми веками, крупный, искусно подкрашенный рот, густые брови, волосы цвета воронова крыла, собранные в бабетту на затылке, смуглые толстые руки — в золотых кольцах. Этой женщине было от силы лет пятьдесят пять, и она производила царственное впечатление.
— Спасибо, дарагие, — цыганка наклонила голову. Это движение, видимо, заменяло ей по причине ее внушительных габаритов благодарственный поклон. — Мой внук — все, что у меня есть на этом свете. Худые люди есть везде. Как уберечь от таких? Трудно, очень трудно уберечь. Одной бедной старой Лейле никак невозможно. Но вот добрые люди и помогают.
Из за ее необъятной спины вынырнула юная смуглянка, тоже во всем черном, с огромным крестом медальоном на длинной золотой цепочке, с мельхиоровым подносом в руках.
На нем две рюмки — хрустальная и красного богемского стекла.
— На дорожку. На здоровье, — толстуха с поклоном подала хрусталь Мещерскому, а «богему» — Кате. Мещерский (черт возьми, привык в своей Африке к туземному гостеприимству, подумалось Кате) не моргнув глазом хлопнул содержимое, крякнул довольно. Катя осторожно отпила глоточек: бог мой, розовый мартини! И преотличный.
— Еще раз спасибо, дарагие, — голос цыганки был низок и мелодичен, как виолончель. — Внук — дитя сына — все для бедной старой Лейлы. Худые люди, очень худые люди кругом.
Что делать? Бог помогает — посылает друзей. — Она бережно взяла Катю за руку. — Чем отплатить, милая?
— Спасибо, ничем. Рады были с вами познакомиться, — бормотала Катя. Ей внезапно показалось: где то она встречала это лицо прежде, где то видела — то ли по т
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51
Золотые слова:
Голос совести и вера в будущее не позволяют подлинному писателю прожить на земле, как пустоцвет, и не передать людям с полной щедростью всего огромного разнообразия мыслей и чувств, наполняющих его самого.
// Паустовский К. Г.
|
