Четыре стихии
пустить, какая филигранная работа коту под хвост!
И эх, опоздали!
Несмотря на малолюдный пока еще дачный «несезон», за забором собралась кучка любопытных граждан. Понятых для осмотра искали по всему поселку — сначала никто идти не хотел, а теперь, поди ж ты, набежали. С местными беседовали оперативники Раздольского отдела и участковый. По их унылым лицам Колосов понял: все туфта, ни крупицы полезной информации.
— С нами сила крестная... Оборони бог, оборони бог...
Он вышел за калитку. Со стороны улицы к забору плотно прижала лицо сгорбленная женщина в рваной телогрейке, ботах и завинченном на голове в какой то немыслимый грязный тюрбан шерстяном платке. Он потянул носом: шибануло смрадом немытого тела и табака.
— Оборони бог, оборони, — бормотала эта оборванка. Тусклые глаза ее были устремлены на садовую дорожку, по которой двое патрульных ППС несли на носилках к подогнанной к воротам «Скорой» тело Гранта. — В лесу, в чаще обернется перевернется... Смерть, всему смерть... Глаза как уголья, у у у... Их в ночи — видеть не моги... Беги, не то загрызет...
— Что за чучело? — тихо осведомился Колосов у участкового. — Бомжиха?
Тот украдкой крутанул у виска пальцем.
— Это Серафима наша Остроухова, Синеглазка Сима. Ее тут все так зовут — и в Мебельном поселке, и здесь. Тронутая, — пояснил он. — Прежде просто запойная была с приветом. У винного все на Мебельном сшивалась. Сколько я ее гонял! Но тогда хоть что то соображала еще, а теперь... Это градусы в ней, товарищ майор, прогрессируют. Чушь какую то бормочет, не поймешь ее. Надо бы в приемник распределитель, а кто ее такую туда возьмет, а насчет психушки... Да у нас в районе ЛТП и тот закрыли — денег ни на что нет. А эту полоумную пьяницу...
— Не бреши, не бреши, Евгеньич, не вводи начальника в заблуждение насчет чего не знаешь — не с водки Серафима помешалась, со страху. — Колосов с удивлением глянул на вынырнувшую из толпы зевак и бесцеремонно вмешавшуюся в разговор, который она явно подслушала, опрятную старушку в цветастом байковом халате и калошах. — Вот участкового бог послал, не переврамши не расскажет ничего!
Колосов кисло глянул на старую ябеду: сейчас жаловаться начнет, что участковый на ее «сигналы» не реагирует. Но старуха заговорила о другом:
— Со страху Серафима помешалась, — повторила она уверенно. — Убей бог. И доктор так сказал в больнице. В ум ей что то вступило такое. А дело то было в аккурат после яблочного Спаса. Напугал ее кто то. Вот и замутилась она. Мы уж с соседками тут к ней приступали: может, стряслось что, может, по женски кто на большой дороге обидел. Скажи, мол.
Молчит все. Глаза такие вот дикие, да бормочет себе. И смерть все поминает, — старуха истово перекрестилась.
Колосов покосился на Синеглазку Симу. Бомжиха так и не отошла от забора. Блеклые губы ее монотонно двигались, словно она пережевывала жвачку.
Никита поспешил к машине: де
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52
Золотые слова:
Голос совести и вера в будущее не позволяют подлинному писателю прожить на земле, как пустоцвет, и не передать людям с полной щедростью всего огромного разнообразия мыслей и чувств, наполняющих его самого.
// Паустовский К. Г.
|
